22/01/2026
Отсутствие алиби
Летом 2025 года из плена вернулся украинский военнослужащий Андрей П. ...
История хорошо помнит людей, которые прекрасно знали анатомию человека и при этом совершали античеловеческое. В этом нет парадокса. Знание тела никогда не было гарантией гуманности. Оно даёт точность. А точность без этики лишь расширяет возможности сделать то, что хочется, не разрушая тело сразу.
Фотография, о которой идёт речь, пугает именно этим. Не кровью, не хаосом, не экстримом. Она пугает своей оформленностью. Это хирурги из Краснодара. Это больница в оккупированном Донецке. Стационар. Инструменты. Свет. Время. Возможность выбирать, как именно завершить вмешательство. Здесь нет удобных оправданий вроде спешки или отсутствия условий: все необходимое для нормальной, щадящей медицинской работы было доступно. Поэтому изображение считывается как осмысленный профессиональный жест, но никак не случайность.
Выжженная надпись и намеренно грубый шов — это не медицинская необходимость и не побочный эффект лечения. Это сделано не потому, что «иначе было нельзя». Это сделано потому, что конкретные люди захотели именно этого. Потому что в их голове допустимо использовать тело другого человека как место для унижения, демонстрации власти и самовыражения. Профессиональный навык здесь не случайно оказался под рукой. Он позволил реализовать эти желания цинично и хладнокровно, прикрываясь формой медицинского действия и минимизируя личные риски. Тело перестаёт быть объектом лечения не из-за обстоятельств, а по воле тех, кто к нему прикасается.
Самое важное здесь — не пытаться свести увиденное к фигуре «одного идиота». Не потому, что он не виноват — он виноват полностью. Но фотография показывает не одиночный эксцесс, а действие, которое стало возможным в конкретной среде. Потому что подобные действия не совершаются в вакууме и не завершаются без участия, молчания или согласия окружающих.
Мы не знаем наверняка, кто именно находился рядом в этот момент. Возможно, кто-то вышел. Возможно, кто-то отвернулся. Возможно, кто-то был внутренне против. Это важно признать. Но мы точно знаем другое: действие было доведено до конца, оформлено и зафиксировано. А это означает, что у него нашлись исполнители, помощники и те, кто счёл возможным не вмешиваться. Более того, уже известны их имена. Для такого результата не требуется, чтобы все были согласны. Достаточно, чтобы не возникло непреодолимой границы внутри профессиональной среды.
Именно здесь и проявляется банальность зла в её подлинном виде. Не в жестокости как таковой, а в распределённой ответственности, где каждый по отдельности может сказать «это не я», но вместе они образуют пространство, в котором подобное становится допустимым. Не обязательно все участвуют: достаточно того, что одни делают, другие помогают, третьи молчат, а кто-то внутренне ухмыляется, считая, что «так и надо».
Фотография фиксирует момент совпадения личного извращённого желания и профессиональной среды, которая не стала для него препятствием. Где профессия не ограничила, не остановила, не защитила, а предоставила инструменты, пространство и молчаливое согласие. И именно это делает изображение по-настоящему опасным: оно показывает не исключение, а точку совпадения человека и среды, которая позиционирует себя как среда гуманистическая с её клятвами и Гипократами. Как среда «вне политики».
В этом смысле фото касается не только медицины. Оно касается любой помогающей профессии, где есть доступ к телу другого человека, асимметрия власти и нейтральный язык, способный заменить собой моральный вопрос. В том числе — мира массажа, телесных практик, школ, клиник и частных кабинетов.
Не потому что массаж равен хирургическому преступлению — это было бы грубой и нечестной подменой. А потому что структура риска та же, только форма мягче и социально приемлемее. Массажист тоже работает с телом человека, который лежит и доверяет. Он тоже находится в позиции контроля и тоже может оставить след. Этот след редко выглядит как шрам. Чаще — как боль, объявленная необходимой, как синяки, выданные за показатель качества, как нарушенные границы, прикрытые ссылкой на метод или традицию.
И здесь снова звучит знакомая формула: «я просто делаю свою работу», «мы вне политики». Именно эта формула и становится удобной ширмой. Потому что «вне политики» на практике часто означает «вне ответственности». Это позволяет не задавать вопросов о том, в какую реальность встроена профессия и какие процессы она обслуживает. В условиях войны и институционального насилия помогающая практика не существует в вакууме. Она всегда оказывается частью инфраструктуры восстановления, возврата, поддержания. И когда эта встроенность не осмысляется, а вытесняется гуманистической риторикой, возникает всё то же соучастие.
Для этого не нужны злые намерения. Достаточно отсутствия фильтрации. Достаточно того, что вопросы не задаются, границы не проговариваются, а язык гуманизма используется как защита от необходимости выбора. Так формируется профессиональная среда, в которой отдельные действия могут казаться «частными», но результат оказывается системным.
Фотография из донецкого гражданского медучреждения— крайняя точка этого процесса, но не его начало. Она становится возможной там, где годами формируется привычка отделять навык от ответственности, профессию — от контекста, гуманизм — от реальности. Привычка считать, что если лично ты не совершаешь прямого насилия, то ты ни при чём.
Намеренно безобразный шов здесь особенно показателен — но речь не только о шве. Шов лишь завершает то, что началось раньше, давно созрело в голове. Выжженная надпись, символ Z — это прямое использование тела как поверхности для идеологической метки. Тело превращается в носитель чужого смысла, в трофей, в плакат.
И в этом смысле не так важно, идет ли речь о грубом шве, ожоге, надписи или любом другом следе. Важно другое: это акт маркировки. Использование профессионального вмешательства для того, чтобы оставить на теле человека знак, не имеющий отношения к лечению и рассчитанный на долговременное присутствие. Маркировка теми смыслами, которыми система годами наполняла эту голову — через образование, иерархию, через превращение недопустимого в допустимое. Это не «помутнение». Это результат формирования. Типичный продукт среды с высшим образованием, полномочиями и внутренним разрешением на подобное.
В этом нет ничего принципиально нового. Вырезать знаки на теле противника, превращать чужую плоть в носитель символа — это не экзотика и не изобретение сегодняшнего дня. История знает подобные жесты слишком хорошо, чтобы можно было списать их на частный случай. Они возвращаются всякий раз, когда им позволяют возвращаться. Меняются лозунги, меняются символы, но логика остаётся той же. И потому это так узнаваемо. Потому что это не вспышка, а эхо.
Эта фотография не про исключение и не про «ужас вообще». Она про специалистов. Про людей, знающих анатомию. Про тех, кто умеет работать с телом и при этом перестаёт видеть в нём человека. Про то, что становится допустимым в определённой системе координат.
Она лишает иллюзии, что гуманная профессия автоматически защищает от античеловеческого. Лишает иллюзии, что можно находиться внутри такой системы координат и оставаться вне ответственности.
Продолжая работать, учить, лечить, сертифицировать и говорить правильные слова, ты являешься частью этой системы — даже если внутренне против. А большего ей и не надо.
Хирурги. Больница. Инструменты.
Массажисты. Кабинет. Прикосновение.
В обоих случаях — выбор.
В обоих случаях — среда, которая этот выбор допускает.
И в обоих случаях — отсутствие алиби.
*****************************************
P.S.
По возвращению из плена Андрей рассказал, что подслушал разговоры медсестер во второй больнице в Донецке, куда его позже перевели. Они говорили друг другу, что операцию проводил российский врач.
По словам журналистов-расследователей, этим врачом был либо хирург Андрей Криачко, либо Юрий Кузнецов. При этом другие участники операции не могли не заметить действий одного из хирургов.
В их число входят заведующие хирургическими отделениями – Александр Шаталов (отделение № 1) и Никос Енгенов (отделение № 2); Валентин Кобец, заведующий урологическим отделением; Наталья Толстова, заведующая отделением интенсивной терапии и Александр Борота, заведующий проктологическим отделением.
P. S. 2
Свою злость превращаю в регулярный донат ВСУ .
https://sabua.ee/donation-sab-ua/?fbclid=IwY2xjawPfEQRleHRuA2FlbQIxMABicmlkETFQdUlTRlNmQTBlanVmclFGc3J0YwZhcHBfaWQQMjIyMDM5MTc4ODIwMDg5MgABHmz4XEHLO4GktIuV6Mzs6gNxZYM6RoyZ9uGj_nfQNVAR4eB_gHHN7k0eEjc6_aem_wMDmQpKPYqasCsNg7zwzAw
